Эпиграф первый:

Эпиграф второй:

Вступление третье: Сон, который я видела был настолько совершенен, что разбудил чувства. А главное – то чувство, которое я всегда хотела испытать, но никогда не смогла бы его опознать. Никогда не смогла бы его назвать, описать. И более того, я никогда  не знала, что могло бы стать причиной его появления. С пробуждением сон уходит. И я не знаю, что это было за чувство, я не помню, о чём был этот сон. Потому что память у нас тоже избирательная, как у нашей бабушки. И чем больше попыток вспомнить, тем прочнее всё забывается. И сон, и то чувство теперь лишь предмет рациональный. А разумом оно не прощупывается.

«Ну, пожалуйста, попробуй, может хоть что-то получится: как оно выглядело? – да никак, а на что было похоже? – ни на что, оно приятное это чувство? – не знаю, может, и нет, ну а где же его искать – где угодно, только найти теперь необходимо».

Если вы об этом не думали когда-нибудь, то даже не пытайтесь понять. Словами этого никак не передать (по крайней мере, все мои попытки были сведены к нулю). Именно поэтому я сейчас «на пальцах» пытаюсь что-то объяснить. А нужно, наверное, как-то по-другому. Но как, я не знаю…

Вот о чём я думаю. Вот о чём я подумала, прочитав «Школу для дураков». Мне остаётся лишь завидовать её автору, потому что ОН ЗНАЕТ КАК!

Книгу, как и её автора, нельзя поймать на слове. Она не так и не затем написана. Нет «типичности в типичных обстоятельствах», как сказала бы Водокачка. Поэтому я не вижу смысла сейчас пересказывать монографию Липовецкого или статью из учебника Скоропановой. И не буду. Хаос внутри больного сознания куда привлекательнее. И не хочется его покидать. Хаос, созданный ребёнком, но воссозданный автором, потому что ребёнок, если б и стал что-то рассказывать, то попытался бы это сделать так же, как и я, - «на пальцах». И мы снова ничего бы не почувствовали. Ну или сказку написали бы про то, что де-то далеко-далеко существует замечательная страна, где не все мёртвые исчезают и не все живые существуют. Или даже ещё проще: … где никто не умирает и всегда лето.

Вот и называйте эту страну сами как хотите. Нам ли запоминать названия? Нам вообще-то всё равно, как вы её там назовёте, она по сути дела всё равно другая. Её, по сути то дела, всё равно нет. Как нет и учителя Савла, и девочки Розы Ветровой, мы её придумали сами, чтоб выпросить у мамы денег под предлогом её смерти. А разве всё вокруг не придумано вот так же?! Это я сейчас пытаюсь осмыслить роман с постмодернистской точки зрения. И что же получается: что всё, что мы видим вокруг себя – плод человеческого воображения. А связано одно с другим в нашем сознании лишь номинально. И стоит только слово «мел» заменить на «снег», как Меловая железнодорожная станция уже не покажется нам фантазией. Но ведь это всё было известно нам давно из курса современного русского языка. И нет здесь никакого открытия. И всё понятно!.. А значит не т-а-а-к. Значит всё здесь не так! 

А в общем, согласитесь, что меловая железнодорожная станция куда интереснее, чем снежная.

Я вот думаю, почему всё так происходит. Наверное, потому, что сама по себе реальность не способна уже вызвать у нас никаких новых чувств (всё это как будто уже было где-то и с кем-то). Но стоит только её немного исказить, как появляется то самое чувство (то прекрасное и кошмарное), которое невозможно описать словами. Потому что слов для этого нового чувства ещё не придумано (а мы, как известно, всегда мыслим готовыми категориями). Может быть, поэтому ученик такой-то с такой лёгкостью моделирует свою действительность?